Свобода слова, пусть даже в варианте Живого, как жизнь, Журнала, странно действует на иного человека.
Только что был румяным, жизнелюбивым, весело смотрел на мир, лучился радостью и сиял, как нос Петра I, начищенный нахимовцами. И вот - пожалуйста! Завел журнал и превратился в личность, совершенно противуположную.
Теперь он брюзга и склочник. Теперь он какой-то нравственный рахит, годный исключительно на свалку жизни. Вчерашний бодрячок сочится ядом и желчью.
Он "абличает".
Он пишет в свой журнал абличительные заметки в стиле чеховского гимназиста из "Жалобной книги", у которого "далее все зачеркнуто, кроме подписи".
Он теперь недоволен всем, что видит и слышит. Мир вокруг него состоит из грубых гопников, пьяных десантников, похотливых гастарбайтеров, лживых журналистов и алчных администраторов, глупых начальников и сволочных товарищей по работе. Из громкогласных футбольных болельщиков, жадных попов, богомерзких чиновников. Из милиционеров-оборотней и всякой прочей сволочи.
В этом загадочном сумеречном мире нет художников и музыкантов, нет красивых женщин и просто хороших людей. Дети там все сплошь дефективные, покрытые паршой, и никогда не смеются.
В этом мире цветут не цветы, а социальные язвы.
Там не происходит выставок, концертов и спектаклей. Одни только скандалезные курьезы, которые "во чтобы то ни стало, нужно вывести в топ!"

Бывают вечные летние звуки. Голубиная истома, стук птичьих лапок по подоконнику. Девчачьи голоса со двора, монотонно пропевающие считалочку (что-то в этих считалочках есть пугающее, магическое).
Чирканье прыгалки по асфальту. Или небольшой и твердый мяч хлопает по стенке гаража...
Очень долго скучал без перестука каблучков. Не носили женщнины туфелек на каблучках. И я скучал без этого летнего звука.
Потом каблучки вернулись.
А в это лето на Петроградке нашей слышен еще один летний, вечерний звук, без которого я тосковал.
Пенье ласточек.
Впервые за двенадцать лет.

Гатчино. Июнь 2009.

Постоянно наталкиваюсь в сети на удивительный, с моей точки зрения, феномен. На барышень, которые позволяют себе неслыханное нахальство.
Они не просто имеют мнение... Хотя по данному вопросу их мнения никто не спрашивал, и спрашивать не будет, я надеюсь.
Они это мнение высказывают. В форме язвительной, порой даже оскорбительной.
Бог мой! Они рассуждают о МУЖСКОЙ ОДЕЖДЕ!!!
Про полосатые галстуки я уже писал. Полосатый галстук - это просто жупел в печень, если верить этим барышням. Вообще, если галстук не напоминает цветом дохлую ящерицу, барышни этого типа начинают нервничать.
Иным из них агрессивно не нравятся сорочки лососёвого (или еще какого-нибудь аделаидина цвета).
Другие яростно нападают на мужские аксессуары - запонки, портсигары, перстни и проч.
Третьи диктуют нам цвет носков... нет, ну это уже ни в какие ворота не лезет!
Милые барышни... не ваше это дело!
Милые барышни... мужской костюм ИСТОРИЧЕСКИ разнообразнее и причудливее женского.
Милые барышни... узурпация вами брюк не дает вам права перетряхивать гардероб мужчины.
Все вы знаете, что я отношусь к женщинам с почтением, восхищением и любовью. Женское общество я предпочитаю мужскому, и никогда в жизни своей не отзывался о женщинах с обидной снисходительностью или с презрением.
Никто не посмеет заявить, что я, Тарас Витальевич, являюсь мужским шовинистом.
Но означенным барышням, когда они начинают вещать о предмете, их уму недоступном, я могу сказать только одно:
- На кухню! К кастрюлям!

Только умоляю, избавьте меня от пошлятины в стиле: "Любовь приносит боль".
Если и приносит, то и боль эта - счастье. Так что за комментарий в подобном духе я любому сверну виртуальную шею, и рука не дрогнет.
Итак, счастье - это любовь.
Любовь - это работа, иногда очень сложная.
Счастье - это профессия.

Получается, что всю сознательную жизнь я вкалываю, как ломовая лошадь!

- Джон, это - моряк! - сказал Джорж Мерри, который был смелее остальных, и внимательно рассматривал сгнившие лохмотья, - На нем одежда моряка!
- Конечно, это моряк, - ответил Сильвер, - А кого ты расчитывал здесь встретить? Епископа?



На месте Джима я бы помер со смеху, услышав такое.
Сколько времени прошло, а я до сих пор считаю этот ответ Сильвера одним из самых ярких примеров остроумия в литературе.

(c)haez

Да, именно так я отвечаю, когда команда трепетных энтузиастов приглашает меня поучаствовать в создании очередного ДЕТИЩА.
Обыкновенно ДЕТИЩЕМ называется еще один "новый журнал", посвященный литературе, ролевым играм, околофендомным страстям и всяким фанским штучкам. Да чему угодно он может быть посвящен. Не суть важно.
Конечно "новизна" ДЕТИЩА принципиальна. Бесспорно, ДЕТИЩЕ должно излить на читателя со своих страниц потоки "свежести", "оригинальности", и прочего эксклюзива. И даже не подлежит обсуждению, что ДЕТИЩЕ заткнет конкурентов за пояс. Стоит только выйти первому номеру, как все издания-конкуренты останутся пылиться на лотках, или даже будут пущены на кульки для семачек.
- Ты, главное, не волнуйся, - уговаривают меня энтузиасты, - У нас все чин-чинарём, регистрация, юридический адрес, а главное - спонсор! Богатый и понимающий. Не жлобан какой-нибудь, практически свой человек.
- Э, нет, - говорю я, - Без меня, господа хорошие.
Почему?
А вот почему:
( Read more... )

Я люблю этот праздник.
На то есть очень личные причины.
Он настоящий, в отличии от многих других светских праздников.
А что до пьяной матросни и горластых юношей - уж извините. Таковы правила игры. Это неотъемлемый компонент гриновской романтики - романтики карнавала в портовом городе.
Не верите - перечитайте первоисточник.
Мне это совершенно не мешает.
( Read more... )

Наблюдал этот случай сам, и часто о нем рассказываю - после пятой рюмки коньяку.
Однако в журнале про это еще не писал.
Вот вам случай:
В вагоне метро средней забитости ехали двое. Молодая особа и мужчина неопределенных лет.
Особа несла на лице явную, свежеоотиснутую печать интеллекта, которая уж очень бросалась в глаза. Во взоре ее читалось отчетливо критическое отношение к жизни вообще, и к окружающим согражданам в частности. Наманикюренные пальчики нервно постукивали по обложке покетбуковского Сартра. Обложка хорошо гармонировала с цветом её глаз.
Мужчина неопределенных лет был запойно пьян. Его пошатывало, покачивало и швыряло из стороны в сторону. Смею предположить, что поездка в метро была для него аллегорическим воплощением жизни в целом.
Он держался за поручень заскорузлой рукой, ногти на которой, по меткому выражению Петра I, были "будто бархатом обшиты".
От мужчины громко пахло. Букет был богат и причудлив, но совершенно лишен приятного.
Одежда мужчины была щедро покрыта всякими органическими и неорганическими субстанциями.
Мужчина зычно икал и время от времени мечтательно закатывал глаза. Видимо, его мутило.
Читательница Сартра сделала все возможное, чтобы увеличить дистанцию между собой и этим террибельным индивидуумом.
Она бросала на него взгляды, полные презрения всех оттенков (социального, интеллектуального, эстетического и пр.) Между нами - так смотрят на покалеченное насекомое, на какого-нибудь полураздавленного таракана, которого и добить-то нельзя, потому что он слишком противный.
Когда мужчину качало в сторону особы, та едва не падала в обморок, и презрение во взоре сменялось паническим ужасом.
Мужчина, конечно, все это видел.
Несколько раз он даже собирался произнести какие-то слова, адресуясь к читательнице Сартра, но артикулярный аппарат подводил его.
Наконец, перед тем как выйти на своей станции, мужчина собрался с силами.
Отцепившись от поручня, он махнул в сторону особы своей грубой лапой с растопыренными грязными пальцами, и сказал:
- Ничего-то ты, цыпа, не понимаешь в экзистенциализме, как я погляжу!

К чему я вам все это рассказываю? Ах, да...
Как вы - не знаю, но я лично иногда чувствую себя особой из этого житейского анекдота.
Но бывает, и нередко, что в полной мере ощущаю себя этим мужчиной.
Сложно устроен человек.

Напрасно сирень сочится влагой. Давно не просит душа писать стихи на клочке бумаги огрызком карандаша.
Не потому, что стихов нет, и сердце молчит, а потому, что привык жить внутри.
Скоро дойду до высшей степени просветления. Буду, скажем, натурщиц своих прекрасных фотографировать на фотоаппарат без пленки.
Или - еще лучше. Обнаженная красавица будет мне позировать, а я буду смотреть на нее, сквозь рамку воображаемого кадра, сложенную из собственных пальцев, и наслаждаться...
А потом и вовсе - будем устраивать с натурщицами "Завтрак на траве", и лениво болтать о чем-нибудь пустяковом. Красота, красота живая, летняя нега, истома и чай с конфетами... и никаких волнений по поводу экспозиции и проявки. И никакой досады по поводу испорченного кадра. Вот - счастье!
Наслаждаюсь же я не-написанием очередной книги, в самом деле.

Дети обладают изумительным филологическим чутьем.
Вспомнилось: было моей дочери совсем мало лет, она только-только говорить начинала. Изъяснялась, по большей части, на каком-то "пиджине", понятном только членам семьи. Но и обычный "разговорный" язык уже использовала по мере возможности.
И вот как-то играли мы с ней. Я лежал на диване, а она ползала по мне, как клоп. И в процессе ползания удивительно ловко ухитрилась стянуть часы на цепочке из моего жилетного кармана.
Я отобрал у нее часы и спел куплет из старой-старой уголовной песенки:
- "... и была у них дочечка Броня,
И была она воровка на кармане.
И что с глаз она видала,
То с рук она хватала,
Словом - любила чужих вещей..."


Аглая выслушала песенку внимательно, потом протянула хищную ручку и довольно нахально потребовала:
- Отдай моих часов!

Настоящие мужские писатели пишут о мужчинах.
Настоящие мужские писатели пришут о мужчинах - для женщин.


Т-с-с... я о писателях говорю, а не о всякой фэндомной шушаре.
О писателях, таких, как Хемингуэй, Ремарк, Паустовский, Конецкий...

Кругом столько теплохладных иронистов, что хочется говорить пылкие речи и видеть пафосные сны.


Вежливый человек не скажет окружающим: "Вы все - дураки!"
Но кто ему мешает так думать?


Знавал художников, мечтавших в кафе, за рюмкой плохого коньяку: "Хочу вот написать такую картину, чтобы их всех стошнило!"
Пресловутые "все" сидели тут же, за соседними столиками. Я тоже был среди этих "всех". Мне вовсе не хотелось видеть таких картин.
Что ж... кое-кому из этих художников удалось-таки сотворить вполне тошнотворный опус магнум. Из собственной жизни.
Полагаю, мутило даже Харона-перевозчика.

В первый раз видел полную версию этого фильма.
Хуциев - гений.
Фильм прекрасный, фильм беспощадный.
Эти люди, замечательные, честные, душевные и умные - не могли не профукать "оттепели".
Всех на БАМ надо было отправить.
А "золотую молодежь" - в первых эшелонах.

Читаю воспоминания современников (и современниц) о Бальзаке.
Как же любили его женщины! Любили - толстого, неряшливого, скандального.
При том, что он не был никогда записным сердцеедом и волокитой...
Просто он понимал о женщинах кое-что.

Одному ли мне при слове "алопеция" чудится дивный звук похлопывания женской ладошки по разгоряченной мужской лысине?

Год за годом пытаюсь перечитывать литературоведческие эссе Борхеса.
Год за годом убеждаюсь: единственная грань таланта Борхеса, явленная в этих эссе - умение безапелляционно и с апломбом произносить всякую дребедень.
С одной стороны, не могу не восхититься.
С другой стороны - сколько уже поколений филологических мальчиков и девочек пытаются подражать Борхесу, не имея при этом ни таланта Борхеса, ни образования Борхеса... Страшно представить, как их много по всему земному шару.
Лично меня давно мутит от их трескотни.

Многовато я в своей жизни разговаривал о литературе.
Под коньяк, под пиво, под растворимый кофе, под портвейн с плавленным сырком.
Было время, когда даже недорогие проститутки заводили со мной беседу о литературе. Что-то во мне было... литературное.
В сырых ботинках, в мокром плаще, небритый, со сбитыми кулаками и с синяком на пол-лица, с дрянным джином во фляжке - не о литературе я думал, конечно же. Думал о деньгах.
Галстук постоянно съезжал набок. В кармане пиджака плодились табачные крошки.
Я прикуривал под козырьком подъезда, прятал сигарету в кулаке от дождя.
Хотел чаю с лимоном. Хотел тепло и шоколаду. Хотел есть шоколад и читать Киплинга, как в детстве.
Кивал своим мыслям. Когда опускал голову - со шляпы текло. Мир пропитался сыростью. В ушах назойливо звучал саксофонный ноктюрн, пронзительный, без мелодии.
Литература...